1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Даниил александрович гранин мой лейтенант зубр. Даниил александрович гранин мой лейтенант зубр Скандал с Арцимовичем

Даниил александрович гранин мой лейтенант зубр. Даниил александрович гранин мой лейтенант зубр Скандал с Арцимовичем

© Гранин Д. А., наследник, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

«На этот раз я родился в двадцатом веке…»

Так бы мне хотелось начать биографию героя новой книги. В этом есть что-то из личных ощущений. Когда-то ты уже жил, поэтому удивляешься тому, как ныне все сложилось. Сколько надо было случайностей в судьбах родителей, а потом и в моей собственной, чтобы добраться до нынешнего дня.

Тогда они очень любили друг друга, отец мой и мать. Она была совсем молоденькой, она пела, у нее был хороший голос, все детство прошло под ее песни. Много было романсов, городских романсов двадцатых годов, иногда у меня выплывают какие-то строки-куплеты: «И разошлись, как в море корабли…», «Мы только знакомы, как странно…». Не было у нас инструмента;

учить ее тоже никто не учил, она просто пела, до последних лет. Стрекот швейной машинки и ее пение. Отец был старше ее на двадцать с лишним лет.

…1919 год, год моего рождения – в тех местах еще догорала Гражданская война, свирепствовали банды, вспыхивали мятежи. Они жили вдвоем в лесничествах где-то под Кингисеппом. Были снежные зимы, стрельба, пожары, разливы рек – первые воспоминания мешаются со слышанными от матери рассказами о тех годах. Детство – оно было лесное, позже – городское; обе эти струи, не смешиваясь, долго текли и так и остались в душе раздельными существованиями. Лесное – это баня со снежным сугробом, куда прыгал распаренный отец с мужиками, зимние лесные дороги, широкие самодельные лыжи (а лыжи городские – узкие, на которых мы ходили по Неве до самого залива. Нева тогда замерзала ровно, и на ней далеко блестели великолепные лыжни).

Лучше всего помнятся горы пахучих желтых опилок вблизи пилорам, бревна, проходы лесобиржи, смолокурни, и сани, и волки, уют керосиновой лампы, вагонетки на лежневых дорогах…

Родина писателя – детство. Это не мое выражение, но я часто ощущаю его справедливость. О детстве хочется писать с подробностями, потому что они помнятся, краски тех лет не тускнеют, некоторые картинки все так же свежи и подробны.

Матери-горожанке, моднице, молодой, красивой, не сиделось в деревне. Это я понимаю теперь, задним числом, разбираясь в их ночных шепотных спорах. А тогда все принималось как благо: и переезд в Ленинград, и городская школа, наезды отца с корзинами брусники, с лепешками, с деревенским топленым маслом. А все лето – у него в лесу, в леспромхозе. Как старшего ребенка, первого, сильно тянули меня каждый к себе. Это не была размолвка, а было разное понимание счастья. Потом все разрешилось другими обстоятельствами – отца сослали в Сибирь, куда-то под Бийск, а мы с тех пор стали ленинградцами. Мать работала портнихой. И дома прирабатывала тем же. Появлялись дамы – приходили выбирать фасон, примеривать. Мать любила и не любила эту работу – любила потому, что могла проявить свой вкус, художественную свою натуру, не любила оттого, что жили мы бедно, сама одеться она не могла, молодость ее уходила на чужие наряды.

Школа моя пошла всерьез примерно с шестого класса. В школе на Моховой оставалось еще несколько преподавателей бывшего здесь до революции Тенишевского училища – одной из лучших русских гимназий. В кабинете физики мы пользовались приборами времен Сименса-Гальске на толстых эбонитовых панелях с массивными латунными контактами. Каждый урок был как представление. Преподавал профессор Знаменский, потом его ученица – Ксения Николаевна. Длинный преподавательский стол был как сцена, где разыгрывалась феерия с участием луча света, разложенного призмами, электростатических машин, разрядов, вакуумных насосов.

У учительницы литературы не было никаких аппаратов, ничего, кроме стихов и убежденности, что литература – главный для нас предмет. Ее звали Аида Львовна. Она организовала литературный кружок, и большая часть класса стала сочинять стихи. Один из лучших наших школьных поэтов стал известным геологом, другой – математиком, третий – специалистом по русскому языку. Никто не остался поэтом. Мне же стихи не давались. С тех пор у меня появилось благоговейное отношение к поэзии как к высшему искусству. В порядке самоутверждения я тоже написал в школьный журнал, написал о том, что поразило меня тогда, – о смерти С. М. Кирова: Таврический дворец, где стоял гроб, прощание, траурная процессия…

Несмотря на интерес мой к литературе и истории, на семейном совете было признано, что инженерная специальность более надежная. Я подчинился, поступил на электротехнический факультет и кончил Политехнический институт перед войной. Энергетика, автоматика, строительство гидростанций были тогда профессиями, исполненными романтики, как позже атомная и ядерная физика. Наши профессора участвовали еще в создании плана ГОЭЛРО. О них ходили легенды. Они были зачинатели отечественной электротехники. Были своенравны, чудаковаты, отдельны, каждый позволял себе быть личностью, иметь свой язык, сообщать свои взгляды, они спорили друг с другом, спорили с принятыми теориями, с пятилетним планом. Мы ездили на практику на станции Свири, Кавказа, на Днепрогэс. Работали на монтаже, на ремонте, дежурили на пультах.

До нас стало доходить, что у равнинных гидростанций есть противники. Тогда я возмущался косными взглядами этих ученых. Понадобились годы и годы, чтобы убедиться, какой урон приносят искусственные моря, сооружения, губительные для рыбы, климата, как нерасчетливо строят гидростанции. Было нелегко пойти против своей специальности, своих наставников.

На пятом курсе, в разгар дипломной работы, я вдруг стал писать историческую повесть о Ярославе Домбровском. Ни с того ни с сего. Писал не о том, что знал, чем занимался, а о том, чего не знал, не видел. Тут было и польское восстание 1863 года, и Парижская коммуна. Вместо технических своих книг я выписывал в Публичной библиотеке альбомы с видами Парижа. О моем увлечении никто не знал. Писательства я стыдился. Написанное казалось безобразным, жалким, но остановиться я не мог.

После окончания института меня направили на Кировский завод, там я начал конструировать прибор для отыскания мест повреждения в кабелях. С Кировского завода в июле 1941 года я ушел в народное ополчение, на войну. Не пускали. Надо было добиваться, хлопотать, чтобы сняли броню. Война прошла для меня, не отпуская ни на день, до конца 1944 года. В 1942 году на фронте я вступил в партию.

Читать еще:  Игры для моторики рук своими. Развитие мелкой моторики — наш опыт. игр для развития мелкой моторики

Воевал я на Ленинградском фронте, потом на Прибалтийском, воевал в пехоте, в танковых войсках и кончил войну командиром роты тяжелых танков в Восточной Пруссии. Рассказывать о своей войне я не умею, да и писать о ней долго не решался. Тяжелая она была, слишком много смерти было вокруг. Если пометить, как на мишени, все просвистевшие вокруг пули, осколки, все мины, бомбы, снаряды, то с какой заколдованной четкостью вырисовывалась бы в пробитом воздухе моя уцелевшая фигура. Существование свое долго еще после войны считал я чудом и доставшуюся послевоенную жизнь – бесценным подарком. На войне я научился ненавидеть, убивать, мстить, быть жестоким и еще многому другому, чего не нужно человеку. Но война учила и братству, и любви. Тот парень, каким я пошел на войну, после этих четырех лет казался мне мальчиком, с которым у меня осталось мало общего. Впрочем, и тот, который вернулся с войны, сегодня тоже мне бы не понравился. Так же, как и я ему.

Когда пишешь автобиографию, пишешь на самом деле не о себе, а о нескольких разных людях, среди них есть даже чужие тебе. Меня было три, а может, и больше. Довольно трудно прийти к выводу насчет себя и оценить, что это за человек жил-был на свете – такой он разный, несовместимый.

Мне повезло: первыми моими товарищами в Союзе писателей стали поэты-фронтовики – Анатолий Чивилихин, Сергей Орлов, Михаил Дудин, – они приняли меня в свое громкое, веселое содружество. А кроме того, был Дмитрий Остров, интересный прозаик, с которым я познакомился на фронте, в августе 1941 года, когда по дороге из штаба полка мы с ним заночевали на сеновале, а проснулись – кругом немцы… Диме Острову я принес, уже где-то в сорок восьмом году, свою первую законченную повесть, ту самую – о Ярославе Домбровском. Подозреваю, что он так и не прочел ее, жалея меня, но тем не менее убедительно доказал мне, что если уж я хочу писать, то надо писать про инженерную свою работу, про то, что я знаю, чем живу. Я и сам это ныне советую молодым, позабыв, какими унылыми мне показались подобные нравоучения.

Даниил Гранин, «Зубр»: краткое содержание

Одно из самых популярных произведений Даниила Гранина — «Зубр». Краткое содержание этого романа рассказывает реальную историю ученого-генетика Николая Тимофеева-Ресовского. Гранин был лично с ним знаком и подробно описал его жизнь и деятельность.

Роман «Зубр»

В 1987 году написал Даниил Гранин «Зубра». Краткое содержание, приведенное в этой статье, позволит вам не только получить представление об этом произведении, но и проследить этапы творческого развития известного советского и российского писателя.

Центральным персонажем романа становится генетик Тимофеев-Ресовский, занимавшийся генетикой и проблемами микроэволюции.

Автор близко общался с ученым и восхищался его работами. В какой-то момент Гранин понял, что не может не написать об этом человеке. Основной символ повести — сравнение ученого с редким животным. Это зубр, его превосходство и исключительность неоднократно подчеркиваются на страницах романа.

История ученого

В произведении Гранина «Зубр», краткое содержание которого приведено в этой статье, читателю рассказывается о родословной ученого. С этого, по сути, начинается роман. Выясняется, что Тимофеев-Ресовский происходил из дворянского рода. Служил в Красной Армии, учился в Московском университете.

Даниил Гранин в «Зубре», краткое содержание которого имеется в этой статье, отмечает, что ученый был вне политики. Но при этом остался истинным патриотом. Был творческим человеком, любил живопись, увлекался поэзией, сам хорошо пел. А в результате стал профессиональным биологом. Научная работа приносила ему моральное удовлетворение, но не могла обеспечить достойного заработка. В этом состоит основная трагедия его жизни.

Поездка в Германию

«Зубр» — книга Гранина (краткое содержание приведено в этой статье), в которой он скрупулезно описывает чувства и переживания главного героя, когда тот отправляется в Германию в 1925 году. Там перед ним стоит цель создать лабораторию.

За годы зарубежной стажировки Гранин встретился с большим количеством знаменитых ученых, у которых почерпнул немало знаний и опыта.

При этом писатель не сторонится специальных терминов. Он не боится, что они могут отпугнуть читателя или остаться непонятыми. С увлечением Гранин в «Зубре» — краткое содержание дает об этом представление — описывает новые направления науки, участие главного героя в научных спорах и прениях.

При этом сам ученый сильно тоскует по своей родине, по той атмосфере, которая его окружала среди родных людей. Однако в рассказе «Зубр» Гранина — краткое содержание это подтверждает — действует некий Кольцов. Он на протяжении всего повествования уговаривает Тимофеева оставаться работать за границей.

Начинается Вторая Мировая война. Только тогда Тимофеев решает покинуть Германию. Во время боевых действий ему удается спасти группу ученых разных национальностей от зверств нацистов.

При этом Тимофееву не удается спасти своего сына, который погибает в концентрационном лагере.

После войны

Краткое содержание произведения «Зубр» Гранина описывает, что после войны герою удается практически полностью спасти свою лабораторию. Она перешла в распоряжение советских ученых-биологов. У Зубра много идей, которые он хочет воплотить в жизнь в своей стране, он мечтает развивать генетику. Но и тут его ждет неудача.

Знаменитый советский физик Арцимович дискредитирует его, не подав при встрече руку. Вскоре после этого его обвиняют в измене родине. Делается упор на то, что он долгое время перед войной работал на территории врага.

Ученый совершенно неожиданно для себя оказывается в лагере. Там он начинает часто задумываться о смерти, но ему все-таки удается выжить.

Многие проникаются сочувствием к герою романа Даниила Гранина «Зубр». Краткое содержание рассказывает о том, как ученый после заключения возглавляет Уральскую лабораторию. Она становится единственным оплотом генетики в годы знаменитого советского лысенковского «научного» террора.

В конце концов Тимофеев-Ресовский умирает в одиночестве. Его любимая наука все-таки возрождается. Книга «Зубр» Даниила Гранина в кратком содержании описывает не только судьбу одного конкретно взятого человека, а целую эпоху. Она учит тому, что такие люди как Тимофеев-Ресовский способны добиваться многого в любых обстоятельствах, при любых властях.

Особенности романа Гранина

Важным моментом в романе Д. Гранина «Зубр» (по краткому содержанию это можно проследить) было то, что писатель очень внимательно относится к становлению будущего знаменитого генетика. Он пристально следит за тем, как тот превращается в первоклассного биолога, готового работать день и ночь.

Благодаря этому он сумел попасть в командировку в Германию, которая до войны была одним из союзников СССР. Тимофеев начинает плодотворно работать и вскоре становится одним из самых влиятельных генетиков Европы. Его имя попадает в один ряд с выдающимися учеными той эпохи.

Роман Гранина «Зубр» (на «Брифли» можно подробно познакомиться с его содержанием) отличается документальностью, скрупулезным изучением фактов и деталей. Этот вклад был весом не только для советской, но и для европейской науки.

Читать еще:  Конфликт Малахова с Первым каналом: последние новости. Андрей малахов раскрыл истинные причины ухода с первого канала

Быт ученого

Примечательно, что в романе подробно описывается бытовая сторона жизни главного героя. Оказывается, что он скромен, непритязателен в еде и привычках. Так же неприхотливо в обыденной жизни себя ведет и его семья.

Гранин отмечает, что в жизни его героя не было ни шика, ни богатства, ни какого-то особенного художественного вкуса. Ничего, что бы отвлекало его от главного дела жизни — работы.

Автор наглядно рисует перед читателем великого ученого, которому, как и многим другим людям, свойственны вспышки гнева, саркастическое отношение к окружающей жизни. Печально только то, что сама судьба оказалась безжалостной к этому человеку. Зато она прочно связала его жизнь с наукой.

Трагедия Тимофеева-Ресовского

Трагедия ученого Тимофеева-Ресовского была напрямую связана с драматическими событиями в его стране и в мире в целом. Он сильно тосковал по родине, но окружение его отговаривало от намерения вернуться. Каждый раз напоминали ему, что со своим взрывным характером он обязательно попадет в неприятную историю и угодит в лагерь на Север.

Поэтому Тимофеев остается в Германии.

Внутренняя свобода

На протяжении чтения всего романа перед читателем постоянно встает вопрос, возможно ли иметь такую внутреннюю свободу в тоталитарном и закрытом обществе. Противостоять окружающим тебя обстоятельствам, гнуть свою линию, какой бы ужасной ни была жизнь вокруг. Возможно ли в атмосфере того времени, когда в Германии к власти приходят фашисты, а вся Европа живет в ожидании новой мировой войны, остаться максимально нейтральным к происходящему вокруг, быть вне политики, оставаясь в самом центре третьего рейха.

Писатель хорошо знает о подвиге Тимофеева-Ресовского, который спас ученых разных национальностей от жестокой машины гестапо. Но, как мы уже рассказывали, его собственный сын погиб в немецком лагере. Такой высокой оказалась цена внутренней свободы.

Скандал с Арцимовичем

Подробно анализируя роман «Зубр», можно прийти к выводу, что одним из ключевых его эпизодов был скандал с физиком Арцимовичем, когда тот не подал ему руки.

В романе Гранина Тимофеев-Ресовский признается, что это была одна из его самых позорных минут жизни. Он почувствовал себя публично оскорбленным. Особенно его угнетало, что он никак не мог себя защитить.

Даниил Гранин, сам бывший фронтовик, неожиданно для многих в своем романе понимает и оправдывает поступок Арцимовича. Писатель утверждает, что в то время не подавать руки было абсолютно нормальным.

Однако в жизни Зубра после этого наступает один из самых мрачных и тяжелых периодов его жизни. Его пытаются обвинить в сотрудничестве с фашистами, он становится мишенью для многочисленных наветов и доносов. Возмездием становится жестокая машина сталинских репрессий, которая не обходит стороной главного героя этого произведения.

Тимофеев-Ресовский оказывается среди дезертиров, бывших уголовников и бандитов, советских солдат, который в годы войны перешли на сторону немцев и стали полицаями. В тюремной камере его все чаще одолевают мысли о предстоящей скорой смерти. Главное, он заботится, чтобы она не была постыдной, о которой потом не захотелось бы вспоминать его родным и близким. Но вопреки ожиданиям Тимофеева-Ресовского, из лагеря он выходит на свободу живым и невредимым. По крайней мере, физически.

Подводя итог анализа этого романа, можно с уверенностью заявить, что Гранин в лице этого ученого по прозвищу Зубр попытался напомнить всему человечеству о его безграничном потенциале. Главное — знать, что реализовать его можно абсолютно в любых обстоятельствах.

Несмотря на смерть ученого, дело всей его жизни — генетика, в конце концов, возродилась. Интерес к этой науки растет с каждым годом. В этом немалая заслуга главного героя романа Гранина. Он продемонстрировал главные качества, которые должны быть в каждом человеке. Это внутренняя свобода и уверенность в том, что жизненная цель будет достигнута.

Роман Гранина «Зубр» — это нерукотворный памятник, благодаря которому генетика сегодня помогает решать многие ключевые проблемы в медицине и смежных областях.

Даниил Гранин — Мой лейтенант

Описание книги «Мой лейтенант»

Описание и краткое содержание «Мой лейтенант» читать бесплатно онлайн.

Даниил Александрович Гранин – выдающийся русский писатель, наш современник, участник Великой Отечественной войны, лауреат премии «Большая книга» 2012 года за новый роман «Мой лейтенант». Автор знаменитых романов «Иду на грозу», «Зубр», «Картина», экранизированного исторического романа «Вечера с Петром Великим», «Блокадной книги» в соавторстве с А.М. Адамовичем. В новом романе Даниила Гранина «Мой лейтенант» запечатлена память самих участников трагических событий обороны Ленинграда, восстанавливающая многие неожиданные факты военных действий, увиденных глазами простого лейтенанта, бытовые детали фронтовой жизни; это взгляд на Великую Отечественную из траншей и окопов, это новое видение событий, неоднократно описанных историками.

– Вы пишете про себя?

– Что вы, этого человека уже давно нет.

Настоящий страх, страх жутчайший, настиг меня, совсем еще юнца, на войне. То была первая бомбежка. Наш эшелон народного ополчения отправился в начале июля 1941 года на фронт. Немецкие войска быстро продвигались к Ленинграду. Через два дня эшелон прибыл на станцию Батецкая, это километров полтораста от Ленинграда. Ополченцы стали выгружаться, и тут на нас налетела немецкая авиация. Сколько было этих штурмовиков, не знаю. Для меня небо потемнело от самолетов. Чистое, летнее, теплое, оно загудело, задрожало, звук нарастал. Черные летящие тени покрыли нас. Я скатился с насыпи, бросился под ближний куст, лег ничком, голову сунул в заросли. Упала первая бомба, вздрогнула земля, потом бомбы посыпались кучно, взрывы сливались в грохот, все тряслось. Самолеты пикировали, один за другим заходили на цель. А целью был я. Они все старались попасть в меня, они неслись к земле на меня, так что горячий воздух пропеллеров шевелил мои волосы.

Самолеты выли, бомбы, падая, завывали еще истошнее. Их вопль ввинчивался в мозг, проникал в грудь, в живот, разворачивал внутренности. Злобный крик летящих бомб заполнял все пространства, не оставляя места воплю. Вой не прерывался, он вытягивал из меня все чувства, и ни о чем нельзя было думать. Ужас поглотил меня целиком. Гром разрыва звучал облегчающе. Я вжимался в землю, чтобы осколки просвистели выше. Усвоил это страхом. Когда просвистит – есть секундная передышка. Чтобы оттереть липкий пот, особый, мерзкий, вонючий пот страха, чтобы голову приподнять к небу. Но оттуда, из солнечной безмятежной голубизны, нарождался новый, еще низкий вибрирующий вой. На этот раз черный крест самолета падал точно на мой куст. Я пытался сжаться, хоть как-то сократить огромность своего тела. Я чувствовал, как заметна моя фигура на траве, как торчат мои ноги в обмотках, бугор шинельной скатки на спине. Комья земли сыпались на голову. Новый заход. Звук пикирующего самолета расплющивал меня. Последний миг моей жизни близился с этим воем. Я молился. Я не знал ни одной молитвы. Я никогда не верил в Бога, знал всем своим новеньким высшим образованием, всей астрономией, дивными законами физики, что Бога нет, и тем не менее, я молился.

Небо предало меня, никакие дипломы и знания не могли помочь мне. Я остался один на один с этой летящей ко мне со всех сторон смертью. Запекшиеся губы мои шептали: Господи, помилуй! Спаси меня, не дай погибнуть, прошу тебя, чтобы мимо, чтобы не попала, Господи, помилуй! Мне вдруг открылся смысл этих двух слов, издавна известных – Господи… помилуй. В неведомой мне глубине что-то приоткрылось, и оттуда горячо хлынули слова, которых я никогда не знал, не произносил – Господи, защити меня, молю тебя, ради всего святого… От взрыва неподалеку кроваво взметнулось чье-то тело, кусок сочно шмякнулся рядом. Высокая, закопченного кирпича водокачка медленно, бесшумно, как во сне, накренилась, стала падать на железнодорожный состав. Взметнулся взрыв перед паровозом, и паровоз ответно окутался белым паром. Взрывы корежили пути, взлетали шпалы, опрокидывались вагоны, окна станции ало осветились изнутри, но все это происходило где-то далеко, я старался не видеть, не смотреть туда, я смотрел на зеленые стебли, где между травинками полз рыжий муравей, толстая бледная гусеница свешивалась с ветки. В траве шла обыкновенная летняя жизнь, медленная, прекрасная, разумная. Бог не мог находиться в небе, заполненном ненавистью и смертью. Бог был здесь, среди цветов, личинок, букашек…

Читать еще:  Воспитание ребенка при помощи искусства: польза балета. "правила приема детей в балетные школы

Самолеты заходили вновь и вновь, не было конца этой адской карусели. Она хотела уничтожить весь мир. Неужели я должен был погибнуть не в бою, а вот так, ничтожно, ничего не сделав, ни разу не выстрелив? У меня была граната, но не бросишь же ее в пикирующий на меня самолет. Я был раздавлен страхом. Сколько во мне было этого страха! Бомбежка извлекала все новые и новые волны страха, подлого, постыдного, всесильного, я не мог унять его.

Проходили минуты, меня не убивали, меня превращали в дрожащую слизь, я был уже не человек, я стал ничтожной, наполненной ужасом тварью.

…Тишина возвращалась медленно. Трещало, шипело пламя пожара. Стонали раненые. Обрушилась водокачка. Пахло паленым, дымы и пыль оседали в безветренном воздухе. Неповрежденное небо сияло той же безучастной красотой. Защебетали птицы. Природа возвращалась к своим делам. Ей неведом был страх. Я же долго не мог прийти в себя. Я был опустошен, противен себе, никогда не подозревал, что я такой трус.

Бомбежка эта сделала свое дело, разом превратив меня в солдата. Да и всех остальных. Пережитый ужас что-то перестроил в организме. Следующие бомбежки воспринимались иначе. Я вдруг обнаружил, что они малоэффективны. Действовали они прежде всего на психику, на самом-то деле попасть в солдата не так-то просто. Я поверил в свою неуязвимость. То есть в то, что я могу быть неуязвим. Это особое солдатское чувство, которое позволяет спокойно выискивать укрытие, определять по звуку летящей мины или снаряда место разрыва, это не обреченное ожидание гибели, а сражение.

Мы преодолевали страх тем, что сопротивлялись, стреляли, становились опасными для противника.

В первые месяцы войны немецкие солдаты в своих касках, зеленых шинелях, со своими автоматами, танками, господством в небе внушали страх. Они казались неодолимыми. Отступление во многом объяснялось этим чувством. У них было превосходство оружия, но еще и ореол воина-профессионала. Мы же, ополченцы, выглядели жалко: синие кавалерийские галифе, вместо сапог – ботинки и обмотки. Шинель не по росту, на голове пилотка…

Прошло три недели, месяц, и все стало меняться. Мы увидели, что наши снаряды и пули тоже разят противника и что немцы раненые так же кричат, умирают. Наконец мы увидели, как немцы отступают. Были такие первые частные, небольшие бои, когда они бежали. Это было открытие. От пленных мы узнали, что, оказывается, мы – ополченцы, в своих нелепых галифе, тоже внушали страх. Стойкость ополченцев, их ярость остановила стремительное наступление на Лужском рубеже. Немецкие части тут застряли. Подавленность от первых ошеломляющих ударов прошла. Мы перестали бояться.

Во время блокады военное мастерство сравнялось. Наши солдаты, голодные, плохо обеспеченные снарядами, удерживали позиции в течение всех 900 дней против сытого, хорошо вооруженного врага уже в силу превосходства духа.

Я пользуюсь своим личным опытом, думается, что примерно тот же процесс изживания страха происходил повсеместно на других наших фронтах. Страх на войне присутствует всегда. Он сопровождает и бывалых солдат, они знают, чего следует опасаться, как вести себя, знают, что страх отнимает силы.

Надо различать страх личный и страх коллективный. Последний приводил к панике. Таков был, например, страх окружения. Он возникал спонтанно. Треск немецких автоматов в тылу, крик «Окружили!» – и могло начаться бегство. Бежали в тыл, мчались, не разбирая дороги, лишь бы выбраться из окружения. Невозможно было удержаться и невозможно было удержать бегущих. Массовый страх парализует мысль. Во время боя, когда нервы так напряжены, одного крика, одного труса хватало, чтобы вызывать всеобщую панику. Страх окружения появился в первые месяцы войны. Впоследствии мы научились выходить из окружения, пробиваться, окружение переставало устрашать.

Страху противопоказан, как ни странно, смех. В страхе не смеются. А если смеются, то страх проходит, он не выносит смеха, смех убивает его, отвергает, сводит на нет, во всяком случае изгоняет хоть на какое-то время. По этому поводу хочется привести одну историю, которую я слышал от замечательного писателя Михаила Зощенко.

Незадолго до его смерти в Доме писателя устроили его вечер. Зощенко был в опале, его не издавали, выступления его были запрещены. Вечер его устраивали тайком. Под видом его творческого отчета. Приглашали по ограниченному списку. Зощенко радовался, последнее время он находился в изоляции, нигде не бывал, никуда его не приглашали – боялись.

Вечер получился трогательно праздничным. Зощенко рассказывал, над чем он работает. Он задумал цикл рассказов «Сто самых удивительных историй моей жизни», некоторые из них он нам пересказал. Он не читал. Рукописи у него не было. Видимо, он их еще не записал. Одна из этих историй имеет непосредственное отношение к нашей теме. Попробую ее передать по памяти, к сожалению, своими словами, а не тем чудесным языком, каким владел только Михаил Зощенко.

Случилось это на войне, на Ленинградском фронте. Группа наших разведчиков передвигалась по лесной дороге. Была глубокая осень. Листья шуршали под ногами, и звук этот мешал прислушиваться. Они шли, держа на изготовку автоматы, шли уже долго и, возможно, расслабились. Дорога резко сворачивала, и на этом повороте они лицом к лицу столкнулись с немцами. Такой же небольшой разведгруппой. Растерялись и те и другие. Без команды немцы скакнули в кювет по одну сторону дороги, наши – тоже в кювет, по другую сторону. А один немецкий солдатик запутался и скатился в кювет вместе с советскими солдатами. Он не сразу понял ошибку. Но когда увидел рядом с собой солдат в пилотках со звездочками, заметался, закричал от ужаса, выпрыгнул из кювета и одним гигантским прыжком, взметая палые листья, перемахнул через всю дорогу к своим. Ужас придал ему силы, вполне возможно, он совершил рекордный прыжок.

Источники:

http://www.litmir.me/br/?b=10711&p=1
http://fb.ru/article/342958/daniil-granin-zubr-kratkoe-soderjanie
http://www.libfox.ru/633898-daniil-granin-moy-leytenant.html

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector